История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье
Эта жизнь, как видно, была занятой и простой. Север не знал роскоши. Он носил на тунике лишь узкую пурпурную кайму, а плечи его часто покрывал плащ более воинский, чем императорский; но он стремился к великолепию в общественных расходах. Он построил или восстановил множество зданий, среди которых наиболее известны Септизодий [11] и термы его имени, возведенные заново, а особенно Пантеон, который находился в руинах и был им отреставрирован, о чем свидетельствует надпись, сохранившаяся там до наших дней. Однако его великолепие регулировалось разумной экономией, и, умирая, он оставил казну весьма богатой.
Это был государь великой предусмотрительности. Когда он умер, в Риме был запас зерна на семь лет из расчета семьдесят пять тысяч буассо в день; а общественные склады масла были настолько обильно наполнены, что его хватило бы на пять лет не только Риму, но и всей Италии. Масло было в большом употреблении у древних из-за частых телесных упражнений, во время которых они его обильно использовали. Г-н де Тиллемон, ссылаясь на книгу, приписываемую Галлиену о териаке, упоминает еще об одном виде запасов, весьма достойном доброты великого государя: Север собрал большое количество териака и других самых дорогих лекарств, чтобы раздавать их нуждающимся.
К числу его похвальных деяний я отношу также заботу об обеспечении спокойствия в триполитанском регионе Африки, где он родился. Он изгнал оттуда оружием свирепые и неуступчивые племена, нарушавшие мир; и если текст Спартиана не искажен, он своими щедротами дал триполитанцам повод радоваться, что императором стал их земляк.
Он также уделял внимание законам и нравам. Один писатель [12] хвалит справедливость его указов, которыми он усовершенствовал римскую юриспруденцию; в кодексе сохранилось множество его законов. Он хотел обуздать распущенность в прелюбодеяниях новыми наказаниями; и рвение государя пробудило рвение в народе, так что обвинений этого рода стало так много, что Дион утверждает, что насчитал их три тысячи в списке. Отсюда можно судить, насколько был распространен этот порок. Но порок оказался сильнее своего искоренителя; и поскольку большинство этих дел оставались без внимания заинтересованных лиц, Север охладел к этому и оставил свое начинание.
Он и сам мало подходил для такой цензуры, поскольку подавал пример равнодушия в столь важном для нравов вопросе и спокойно терпел бесстыдные выходки императрицы. Юлия однажды получила весьма резкий ответ от одной бретонской дамы, над которой она насмехалась за недостаток стыдливости у женщин ее страны. «Вы, римлянки, – сказала ей эта дама, – не можете нас упрекать в этом. Мы без стыда принимаем общество мужчин, достойных уважения за свою храбрость, чтобы рожать детей, похожих на них; а вы тайком позволяете развращать себя самым трусливым и презренным мужчинам».
Что касается воинской дисциплины, поведение Севера было противоречивым и непоследовательным. С одной стороны, он желал, чтобы в войсках сохранялась прежняя строгость; чтобы они воздерживались от наслаждений, распущенности и всего, что могло их развратить и изнежить. У нас есть его письмо, в котором он резко упрекает Рогония Цельса, командующего в Галлии, за то, что тот позволял солдатам изнеживаться от вина и разврата. Но с другой стороны, он угождал военным; осыпал их почестями, щедротами, привилегиями; и тем самым питал те самые пороки, которые хотел искоренить. В этом вопросе он придерживался – и, умирая, передал своим детям – максимы, которую г-н де Тиллемон справедливо считает более достойной тирана, чем доброго государя. Он сказал им: «Обогащайте солдат, а на все остальные сословия государства не обращайте внимания». Каракалла слишком хорошо запомнил этот урок.
Восстанавливаю последовательность событий и хронологию и перехожу к походу Севера в Британию. Два мотива побудили его к этому: любовь к славе, которая в нем не угасала, и желание образумить своих сыновей-принцев. Слава, которую он стяжал, была посредственной; сыновья не исправились, особенно старший, который предался еще большим, чем прежде, излишествам.
Северу пришлось иметь дело лишь с меатами и каледонцами, обитавшими в варварской Британии за стенами Адриана и Антонина. Меаты, о которых не упоминается в войнах Агриколы, тем не менее жили южнее; каледонцы занимали север. Земли, населенные этими двумя народами, примерно соответствуют Шотландии и изрезаны горами и озерами, бесплодными возвышенностями и заболоченными равнинами.
Нравы этих древних народов были крайне дикими. У них не было ни замков, ни городов, они не знали земледелия. Жилищами им служили шатры, а пропитание давали скот, охота и некоторые плоды. Рыбу, которая была у них под рукой, они пренебрегали ловить или избегали ее из суеверия. Рассказ Диона о некоей пище, которую они умели готовить и от которой объемом с боб надолго исчезали голод и жажда, следует отнести к области вымыслов.
Их одежда соответствовала или даже превосходила простоту их быта. Несмотря на суровость климата, они ходили почти нагими. Железное ожерелье и железный пояс вокруг чресел составляли их главные украшения. Железо было для них украшением, как золото у цивилизованных народов. Они также наносили на разные части тела изображения животных всех видов – и отчасти чтобы не скрывать эти украшения, избегали носить одежду. Кроме того, так они были проворнее, легче ныряли в озера и топи и без труда переплывали их. Дион утверждает, что иногда они проводили в воде по нескольку дней подряд, держа на поверхности лишь голову, во что трудно поверить. Но легко понять, что суровый образ жизни в жестком климате закалял их тела и дух против холода, голода и всех жизненных тягот; и если нужда заставляла их скрываться в лесах, они довольствовались кореньями и травами, которые там находили.
Я уже говорил в другом месте [13] о способе бриттов сражаться, который был одинаков по всему острову; об их боевых колесницах и их использовании; о мужестве и ловкости, которые делали их одинаково пригодными как для стойкого боя, так и для стычек. Дион отмечает, что лошади каледонцев и меатов были малы, но очень быстры. Они не пользовались ни панцирями, ни шлемами, считая их скорее помехой, чем подспорьем. Узкий щит, копье с железным набалдашником, которым они били в щиты, идя в бой, и меч на боку – вот и все их вооружение.
Что касается управления, то очевидно, что столь диким народам подходила лишь демократическая свобода.
Когда Север двинулся против них, это было не впервые, что он был вынужден ответить на их нападения. Пока он воевал с парфянами [14], каледонцы и меаты поднялись и, воспользовавшись отсутствием императора и главных сил империи, вынудили Лупа, римского наместника в Британии, купить у них мир за большие деньги.
Можно предположить, что такой мир лишь разжег их воинственность. Спустя несколько лет, верные своей склонности к грабежу, они возобновили набеги на римские земли, как я уже говорил; и Север, предупрежденный своим легатом, хотя и был отягощен годами и недугами, отправился с пылом юноши, чтобы воздвигнуть на севере новые трофеи, которые соперничали бы с теми, что он добыл на Востоке. Вероятно, он прибыл в Британию в 208 году от Р. Х., но вступил в действие лишь в следующем году. Зиму он потратил на приготовления: собирал войска, деньги, припасы всякого рода и особенно понтоны, предвидя, что они часто понадобятся в стране, изрезанной болотами.
Варвары, устрашенные появлением императора на их острове, прислали просить у него прощения за прошлое и мира на будущее. Но Север, лелеявший завоевательные планы, не принял их покорности и, оставив своего второго сына Гету в римской провинции командовать в его отсутствие и заботиться обо всем необходимом для экспедиции, двинулся во главе легионов во вражеские земли, взяв с собой старшего сына Каракаллу. Его несли в носилках, так как подагра не позволяла ему сидеть на коне.
